Два сердца очень близких (А.С.)

Дни быстро шли, числа мелькали

Сентябрь, Октябрь, Ноябрь, Декабрь

За время это ближе мы стали

И чувства лишь крепче

Двоих нас связали

Не все у нас гладко

В отношениях было

И ты может забыла?

Временами не сладко

Приходилось

Но грусть мало длилась

Счастьем объятые,

Под ручку ходили

И не снилось такое,

Не запятнанные

Обманом были

У нас все другое.

Особенное.

Не как у многих.

Хоть без клятв

Обещаний строгих

Но все искреннее

И честное

Искры во мне

Горят и сияют

Любовь их рождает

Чье пламя не угасает

Никогда.

Случись беда.

Я буду рядом с тобою.

Прикрою собою,

Своею рукою,

Накрою.

Уничтожу плохое

Все грязное, злое

Дождем нежным смою.

А помнишь?

Вторник – второе

Воскресенье – седьмое

Электричка сначала

Как на мне ты дремала

Потом у автовокзала

Автобус – вроде не укачало

Скорее реально качало =)

И так страстно стучало

Сердце в груди

Лишь темнота впереди...

И те люди

Которые были,

Как то расплылись

О них мы забыли

И все как в тумане

Одурманенные

Телами сцепились

А потом?

Шесть дней вдвоем

Ну и друзья еще

По обе руки от нас

Не отрывая глаз

Друг от друга

Бродили мы

По улицам пустым

Конечно кутили и

Курили, немного пили, или

Просто на квартире

Мы фильмы крутили

А как спали, да?

Ну не спали,

А так – лежали

Под музыку –

Ее мы гоняли

На плеере,

И не хотели

Вставать и идти

Уходить.

Хотелось вечно

Рядом быть.

Бесконечность.

А потом снова учеба,

Потом снова Москва

Мы снова ходим одни

Ты без меня

И снова час на метро

До Щелковской от Проспекта

Черт! Ты так далеко!

Ноет мое сердце.

Опять на клавиатуре

Нервно постукивая

Мы проживаем дни

Я без тебя

И снова ждем смс

Когда отправится

И хоть больно все это,

Все равно будет нравиться.

Сначала было сухо

И небо такое синее

По улицам бродили

В парке

Шептались на ухо

Запарки?

Вообще не знали такого.

Друг друга узнавали.

Глубже в душу копали.

И в губы целовались.

Обнимались

На прощание.

Возбуждались

Чуть не теряя сознание

Обожали мы.

Неслось время вперед

Уже позднее восход

Солнца

И желтизной отдает

Деревьев листва

Трава

Чаще холода

Чаще дождь с неба льет

Но мы шли вместе вперед

Все также любя

И все также нас прет

А улыбка твоя...

Оу, это просто нечто.

Честно.

Тебе известно?

Цветом красит улицы.

Ей любой залюбуется

Ну потом что-то холод

Хотя без снега еще

Морозами исколот

Исколоты вдвоем

Воспоминания тяжки

И часты расстройства

Вот опять проклинаю

Мироустройство

Сообщение, второе и третье?

Ну ты че, ты когда мне ответишь, а?

Звонок, гудок, молчание, занята ты,

Давление сердца и головы подняты!

Наконец! Когда встретимся, завтра? «Нет.»

«Нет!?» Да ты что? скверный ответ!

А почему? «Потому, мне не здоровится

Голова что-то болит

Да и если честно не хочется.»

Не здоровится?!

А у меня слезы с кровью.

Исполосован тобою.

Сердце вот-вот остановится

Не хочется?! А может вообще,

Я больше не нужен тебе?

Ты бы так и сказала, аеее!

Две недели как в коме

Две недели не сплю

Две недели вспоминаю улыбку твою

Все твои смс по новой читаю,

Изнутри тоска ест,

И от боли страдаю.

Но хоть холод остался

Реанимирован был

И снова красками вспыхнул

Мой разрушенный мир.

И вновь побежала

Кровь по венам моим

И я опять прижался

К губам нежным твоим.

Оу, 8 утра,

На улице совсем темно

Выглянули в окно.

Всюду бело

Это выпал снег

Но мы не замедлим свой бег

Внутри нас,

Не погас

Огонь

Хоть и часто порознь

Ну, там то папа

Не пускает – поздно, опасно

То учеба

Всегда по разному.

Но все равно любили

Не изменяли друг другу.

Чувств мы не забыли

Они сильнее чем вьюга.

И по слякоти грязной

Мы шагали на встречи

И хоть редки они

Сердце хоть чуть-чуть лечат!

Потом зачеты, учеба

И аська по вечерам

И че то так хорошо

Хотя бы так вот нам.

Периоды разные были

Были смех и печаль

Всякое проходили

Но я люблю тебя, знай!

Два ноль десять закрыли

Радуясь и страдая,

На плохое забили

Ты меня любишь, знаю!

А ты помнишь как я,

Тебе стих посвящал?

Слегка боялся, молчал

Все не отдавал

Лист тот памятный мне

Все было словно во сне

Мы все-тки вместе, аеее)

А как впервые в Москве

На Охотном Ряду

И я тебя не найду

Не в тот зашел вход

Топтался как идиот)

А потом по Москве,

Гулять по центру

В кафе

Те мгновенья бесценны,

И моменты, те сцены.

Или на Курской в ресторанчике

Мы на диванчике

Так клево полулежали

Оближешь пальчики)

И никто не мешал,

Мы предавались чувствам

Хотели большего

Но и так хоть не пусто

А Колесо Обозрения?

Или Измайловский Парк?

Кино Краснопресненская

На Арбате пустующий бар

А вспомни

Когда просто шагали пешком

Разве не хорошо?

Безусловно.

Знакомство с мамой, ха!

Штаны застираны

Но не высушены

Врасплох застигнут был

И никто не отмажет

А папин халат нацепил

Узнает – по стенке размажет =)

Я могу рассказывать вечно

Про мгновенья

С тобой

Разные откровенья

Чувства, любовь

Знаешь, Саш

Кто-то глупости скажет

Ну типа редко видишь,

Зачем те все это?

Да я сразу вмажу)

Ведь надо же

Впервые я полюбил

Изо всех своих сил

Ты дополняешь мой мир

А я твой мир.

И не надо глупости

Гнать тут мне

Ведь все будет

Наладится

Да и так очень нравится.

Я люблю тебя такой,

Какая ты есть

Ты ведь прелесть

Осмелюсь,

Сказать что ты фэйворит

Мой дух с тобою парит

Ты как ангел,

Чиста и честна

Белизна

Твоя поражает

Исчезает,

Тоска

Уходит боль из виска

Ты мне очень близка.

Когда тебе плохо,

Я всегда с тобой

Пусть не телом

Но уж точно душой.

А порой,

Так хочется обнять

Торс стройный твой,

Поцеловать

В губки

Языком сосчитать,

Твои зубки

Страстно вместе дышать

Воздух жадно глотать

Обо всем забывать

В эйфории летать

И нас притяжением тянуло

Друг к другу

Наши тела упругие

Влечение захлестнуло

Возбуждение,

От него сводит скулы.

И это не увлечение.

Это серьезнее.

Нам улыбаются звезды.

Нам снятся лучшие грезы.

И я уставший за компом

На часах пять утра

Борюсь еле-еле со сном

Эпопея вроде завершена

Тебе посвящена

Может и криво написана

Но от души она

Со смыслом

Шепотом ща скажу

Искря взглядом

Малышка моя

«Я люблю тебя»

И больше мне ниче не надо.

Утро (отрывок из Человек, который бросал курить)

Утро.

Скрип половиц раздавался эхом по комнатам. Как только в окна попадал солнечный свет, весь дом разом вскакивал на ноги, и начинал свое извечное копошение. Мужчины поправляли галстуки, женщины гремели кастрюлями, дети стучали по полу кубиками, кошки мяукали, а собаки рычали. Стонали петли дверей, постоянно открываемых, оконные рамы, угнетаемые ветром, журчало масло на сковородках, а в бочок унитаза с бульканьем врывалась вода.

Сонный, заспанный, Алекс А. выполз из двери своей квартирки. Дверь эта была основательная, целиком из железа, сверху покрытая коричневой краской, с красивым глазком и несколькими замочными скважинами. С глухим стуком она захлопнулась за его спиной. Алекс, в помятой кофте, застиранных черных джинсах и дырявых тапочках, из которых торчало несколько его пальцев, поплелся в подъезд. Позевывая и потягиваясь, он добрел до подоконника, грязное дерево которого было осыпано табачным пеплом и мертвыми мухами. А. часто любил поджигать этих насекомых, когда они толпами ползали взад вперед по замызганному стеклу, сильно мозоля глаза. Присев на подоконник, он взгромоздил свои ноги на батарею. Батарея эта, надо сказать, также заслуживала отдельных слов. Вся помятая, искривленная, она уютно примостилась возле стенки подъезда, пытаясь дать тепло этим холодным бетонным стенам. Кое-где на ней разрослась ржавчина, а внутри ее решетки набилось много противной грязи, непонятных комьев, клочков бумаги и полиэтилена, в том числе и огрызок презерватива, запрятанный сюда подозрительными хулиганами. Усевшись, Алекс А. извлек из узкого кармана своих джинсов морщинистую пачку сигарет. Достав одну, беленькую и стройную, он сунул ее себе в рот. Поглядев немного, что там творится на улице, он прикурил. Ароматное, терпкое облачко дыма взвилось в воздух. Сделав несколько глубоких затяжек, заставивших сигарету трещать и искриться, он вновь обратил свой взгляд за окно, облепленное мухами. «Вот сволочуги!», подумал Алекс, «Ничего из-за них не видать». Кое-как отогнав насекомых зажигалкой и убив походя парочку, он стал пристально разглядывать двор.

***

Двор был довольно маленьким, уже метрах в двадцати от окна высилась другая четырехэтажка, такая же старая и ветхая, сложенная из кирпича. Крыша ее была совсем жалкой – весь рубероид потрескался, местами осыпался, телевизионные антенны покривились и погнулись, обмотанные серой ветошью, стекло в окне чердака было разбито, и из этой темной дыры наружу высовывал голову дряхлый ощипанный грач. В левой части двор огораживали приземистые склады, правда никто с точностью не мог сказать, что же там хранится и работают ли они вообще. Они были довольно аккуратными, но чувствовалось, что эти здания были покинуты, оставлены в одиночестве. Между складами и четырехэтажкой тянулась дорога, уходящая к нескольким однотипным жилым домам. Вдоль дороги рос бурьян, слева высилась осыпающаяся водокачка, которую давно оккупировали малолетние сорванцы, а справа было понатыкано несколько развалин, которые были любимым местом для шпаны и бомжей. Так же рядом с этой совершенно голой, испещренной рытвинами и лишенной покрытия, дорогой, вились серебристые трубы коммуникаций, утепленные паклей, которая торчала тут и там, свисая чуть ли не до самой земли. В центре же двора ничего интересного не было. Небольшая площадка, где жильцы ставили свои гудящие и дымящие автомобили, да парочка гнилых деревянных столбов, с протянутыми между ними обвисшими веревками, на которых однотипной пестрой массой было навешено постиранное белье. Иногда, возле четырехэтажки напротив, на поваленном полене, присаживался старый пьяница, почти что бомж. Он сутками сидел там, изредка тираня проходящих мимо людей вопросами и просьбами. Складывалось впечатление, что бомж этот, раскинув руки в стороны, пытался обнять прохожих, сделать их своими друзьями, товарищами. Но руки всегда хватали только пустоту. Люди старались поскорее уйти, стряхнуть всякое воспоминание об общении с брошенным беднягой. В общем, это был самый обыкновенный двор, коих и в городе, и во всей стране, было неисчислимое множество.

***

Выйдя из раздумья, Алекс А. вновь затянулся. Он сделал слишком глубокую затяжку, и теперь закашлялся, согнувшись пополам. «Надо бросать», промелькнула фраза в его голове, «А то добром это не кончится». Но сигарету он докурил до конца, изредка бросая взгляд за грязное, заляпанное стекло. Поигравшись с окурком, он затушил его об измятую консервную банку, с ободранной и грязной этикеткой. Раньше в этой банке была кукуруза, желтая, как солнце, и сладкая, как нектар. А теперь из нее высился холм окурков, кусков жвачки, пластмассовые трубочки и всякие бумажки. Довершив дело смачным плевком, Алекс поплелся в свою квартиру. Прокрутился ключ в замке, звякнула дверь, и он наконец вновь оказался в своей квартирке. Ему предстояло много чего сделать, а стрелки часов, вконец обнаглевшие, как будто лишь ускорили свой ход.

Рождение звезды.

Рождение звезды.

Холодный свет царил над землей. Серый, невыразительный и печальный. Птицы молчали, зверьки не высовывались из своих нор. Люди блуждали, подавленные, по грязной коричневой земле. Тепла, нежности красок, мелодии звуков не хватало миру. Я тоже был там. Я ходил во тьме, как изгой. Душа и сердце не знали прибежища. Минуты, часы, дни текли неторопливо, сонно и неприметно. Звонок будильника утром, холодная плитка ванной, холодная вода из крана. Бледная овсянка в треснувшей тарелке, заляпанное зеркало, пыль на ботинках. Встречи, разговоры, хождение из одного места в другое – как один неприметный клубок. А сердце, сердце было словно заперто в морозильнике. Покрылось инеем. Фальшь в словах, бессилие в делах, неопределенность в намерениях – вот что я встречал вокруг. Снулые, осунувшиеся лица, сгорбленные спины, гнилые зубы и языки со слетающими с них не менее гнилыми словами. Это угнетало.

Будний день. Вечер. Лавка в сквере. Листва колыхалась едва заметно, шаркали ботинки по мостовой. Все как всегда. Смотришь в небо, а там пустота. Какая-то пелена. Под ногами мусор, грязная оплеванная земля. Глаза устали, забились пылью. Тук-тук, три удара в минуту – и то хорошо, так билось мое сердце. Вдох-выдох, пресный воздух внутри. Глоток, дергается кадык – безвкусная вода внутри. В голове, на фоне плоских мыслей – ожидание чего-то. Мучительное чувство. Очень редко покидает, лишь в минуты забытья. Чирк, огонь зажигалки. Затяжка. Дым. Сигарета начинает тлеть, бумага сворачивается под жаром пламени, табак горит. Еще несколько капель яда внутрь. Симуляция удовольствия.

Да-да. Сидишь, весь затертый. Музыка в наушниках. Что-то депрессивное, хотя не знаю. Когда как. В общем, полная лажа. Ага, да, две сучки плетутся. Накрашенные, напомаженные, парфюмом несет за версту. Каблучки цокают по асфальту. Виляют задницами не хуже, чем радостные псины хвостами. О, уже близко совсем. Можно разглядеть. Да вроде все в порядке. Такие стандартные, по моде. Но стоп. Вглядитесь в лица. Глаза – темные колодцы. Мысли давно утонули в них и не собираются показываться снаружи. А как шевелятся губы, когда они обмениваются фразами. Не приглядишься, не обратишь внимания. Вяло, очень вяло. И механически. А выражение лиц? Когда еще вы видели такие отупевшие гримасы, натянутые маской на череп? Я – каждый день вижу. Ох, а ведь это еще и знакомые. Сказали мне что-то, я пробубнил ответ. Обмен стандартной чушью. Минимум девяносто процентов любого общения. Хм, ушли. Ничего не изменилось, только зарядка на плеере почти села. Это плохо.

Уже ночь, все та же лавка. Все то же небо, только совсем уж черное. Холодно, машины раздражают шелестом покрышек. Спать. Домой, открыть холодильник, унитаз, зубная щетка – эпилог – кровать.

Утро было солнечным. Солнце правда было не солнечным. Скорее что-то вроде керосиновой лампы. Бог проходил мимо, повесил ее на крюк, а потом провалился куда-то. Может уснул, а может быть умер. Трепыхается теперь эта лампа на крюке битые тысячелетия, светит, плюется горящим топливом, коптит. Заебало.

Рынок. Надо сходить на рынок. В этом городишке летом по любому в субботу утром приходится тащиться на унылый базар, раскинувшийся на развалинах какого-то здания, Потому что иначе утро будет еще более унылым, чем эта унылая прогулка. Три раза повторил слово унылый, а теперь даже и четвертый. Но это справедливое повторение, хоть и не мать учения. А так, для закрепления. Натянул трусы, часы, ботинки, верхнюю одежду и сумку на плечо, ну или в другой последовательности – и по покатой лестнице из квартиры в подъезд – а там и улица уже. Все до черта сонное, все до черта кислое. Шагаешь, кедами топчешь пыль, а иногда что и похуже. В детском саду по дороге гомон, дети орут, верещат. Родители до того обленились, что даже в выходной своих чад запихивают в эту ветхую коробку с ветхими соц работниками. Пока идешь, встретишь парочку знакомых. Обязательный обмен фразами, как будто прописано в программном коде мозгов, ничего противопоставить этому не можешь. Можешь конечно пройти молча и делая вид, что не замечаешь скрюченных, поднятых в приветствии рук. Но, бля, тебя сразу назовут социопатом и навесят ярлык – идиот. Ну а кто хочет такие медали себе на грудь, а? Вот и действуют все, как по воинскому уставу – пожатие рук, движение губ. А думать даже и не надо, мозг можно смело отключать уже в тот момент, как только свою лысую бошку высовываешь из материнского лона. Но вот, наконец рынок. Тряпье какое-то, продукты, пластмассовые поделки - китай, материализовавшийся в продукции. Все говорят, китай большая страна. А на самом деле китай – это весь мир. И даже если не сделано в китае, то сделано как в китае. А есть другая категория – сделано для многоимущих. То для малоимущих, а то для многоимущих. Но на рынке, да и вообще в этом городке такого не встретишь. Вот и бродишь, в тупках, по этим кривым рядам палаток, запертых изгородью, глазами рыскаешь подслеповато по пестрым пикселям. Ничего не покупаешь и валишь домой.

Ты можешь как нормальный человек лежать дома на скрипучем диване, подушку с торчащими куриными перьями под голову положив. Лежать и плевать в потолок. А тебе вдруг берут и звонят. Звонят друзья, или подруги, предлагают встречу. А тебе так все равно, что ты бы и не отвечал лучше, а и дальше плевался, но устав общепринятый не позволяет. Вот ты и скатываешься со своего ложа и плетешься куда-то, потому что по большому счету делать и нечего.

Дальше по интересам.

Можешь сходить в аптеку и купить презервативы. А впрочем, можешь и не покупать. Главное, захочешь - немножко обаяния, чуть больше спиртного, и ты можешь провести время, занимаясь расшатыванием девичьих туннелей. По своему усмотрению каких.

А можешь взять друзей и устроить столь популярные посиделки или постоялки на улице, ошалело обозревая все вокруг, в первую очередь проходящих людей. Обычно пьешь при этом, но можешь отличиться и не пить. Правда, ордена не вручат.

Кто-то предпочитает хардкор, но любителей хардкора тут мало. Потому что хардкор дорог. Вот и дуют косяки, ютясь в каких-нибудь загаженных подъездах, развалинах или подвалах. Курят и угорают. Но вяло так, без запала.

Конечно, если хочешь слыть нелюдимым интеллектуалом – то бери книжки, или тетрадки и ручки, ну или вообще что угодно такое вот фриканутое и маргинальное, и трахай свои мозги. Но такими занятиями ты здесь себе карьеру не сделаешь, да и место в обществе не заимеешь, оно будет тебя отторгать. Так что тут еще сто раз отмерь – один раз отрежь.

Лично я предпочитал страдать фигней. И вот в этот воскресный вечер опять болтался по городу, мозоля себе ноги и стаптывая подошвы ботинок. Мотаешься так, как заведенный, с парочкой знакомых, и вообще честно говоря не знаешь, зачем это делаешь. Правда, уже пожившие, бывалые люди не думают над этим, да и вообще ни над чем, благодаря чему имеют множество бонусов. В частности, отсутствие душевных метаний и неразрешимых внутренних вопросов.

Но этот вечер был какой-то особенный. Вроде ничто не предвещало беды. Все было также уныло и неплохо. Неплохо, потому что стабильно. А стабильность у нас – залог счастливой жизни. Но разрази меня гром, воздух был наэлектризован. И небо было хоть и задернуто все той же пеленой, но имело какой то другой уже оттенок. И вот, шаг за шагом, а статическое электричество уже волосы дыбом воздымало. И ты идешь, вроде также, но внутри бурление. Идешь-идешь, и – БАМ! – как грома рокот, как молнии всполох – звезда! Настоящая, чистая, сияющая и окруженное радужным ареолом. И ты чувствуешь себя, как будто посреди жаркого знойного дня внезапно провалившимся в колодец с жутко холодной и чистой родниковой водой. И ты просто сам себе уже не друг, и своим глазам не веришь. Как же так! Что это такое? А звезда спокойно движется, движется тебе на встречу. Все ярче и ярче, и ты уже слеп, как самый последний крот, а тело как будто паралич сковал. Нежное дуновение, и звезда прошла мимо. Черт! Ты смотришь ей вслед, грустишь, и про себя молишь все на свете, чтобы она забрала тебя с собой, в чистые небеса, за эту долбанную пелену, окутавшую мир.

А время, время затирает ту белизну, которой тебя покрывают подобные события. И ты вновь погружаешь босые ноги в это вонючее болото и опять потихоньку становишься жабой. Серой, уродливой и бородавчатой жабой.

Я честно скажу, на этой юродивой Земле каждый в силах найти свою звезду. Но не каждый стремится к этому. А зря. Ведь там, за облаками, совсем другой мир. Моя звезда унесла меня ввысь лишь через долгие месяцы после первого столкновения. В то время, когда я меньше всего ожидал ее возвращения. Раз, два, сиплый вдох, моргнул – и уже висишь между твердью и небесами. И вот тут не знаешь, подхватит ли тебя свет или разобьет об землю. Тут уже нервы потрутся на терке, будьте уверены. Сердце ждет мясорубка, а душу – соль, на ее лишенное кожного покрова тело.

Но как хорошо уйти в другие края. Найти свой Эдем. И смотря в небо, или закрывая глаза, видеть – да, вон там – сияет нежно моя Звезда.

Хотя, это уже совсем другая история.

Окоченевшая картина

Тяжелая стальная дверь распахнулась без особых усилий. Нервно дыша, я шагнул за порог, в текучую, непроницаемую тьму. Переключатели должны быть где-то рядом. Рука судорожно скользит по отполированному металлу стен, в упорном стремлении нащупать желаемое. Шаг в сторону, еще один. Я тихо продвигался вдоль стены, боясь споткнуться. Воздух с хрипом вылетал из разгоряченных легких. Ладонь беззвучно проносилась, едва касаясь поверхности, дальше и дальше. Резкий запах химических реагентов вонзался в ноздри. Голова начала тяжелеть. «Где же этот чертов переключатель?!» Окружающая пустота пугала. Она шокировала своей стерильностью, сравнимой с безупречностью возносящегося скальпеля. Подошвы чуть слышно шаркали по гладкому полу, изредка сбиваясь. Еще чуть-чуть… Несколько метров… Капельки пота проступили на лице, скользя вниз по огрубевшей коже. На плечи рухнула тяжесть бессмысленности. Кишечник поразили болезненные спазмы. Шаг, другой… Пальцы коснулись какой-то неровности. «Вот оно!» - взорвалось в сознании. Стальная дверь, звякнув, затворилась. «Плевать, ерунда…» - думал я. Ладонь с силой хлопнула по выступающему бугорку. Плоть пронзил невообразимый холод. Вскрикнув, я отшатнулся. Мгновение спустя, я увидел свет. Не приветливый и радующий глаз свет солнца, а мерзлый, какой-то блеклый и невразумительный. Мириадами всполохов он пронесся по всему помещению, повиснув под потолком странной переливающейся пленкой. Я стоял, не шевелясь. Ни одна из конечностей не двигалась. Только взгляд был устремлен на нечто, покоящееся чуть в стороне от центра комнаты. Из моих глаз струились слезы. Они были широко распахнуты. Рвущие глотку рыдания исторгались наружу. Мгновенно ожив, я понесся туда, где располагался смысл всей моей жизни. То, к чему я так долго шел. С радостным криком я несся по хрустальной, блеклой поверхности пола. Сквозь беспредметную пустоту, заполонившую пространство, мимо немых монолитов мертвой материи, касаясь лишенного пыли воздуха к своему единственному избавлению. Трясущимися руками, я обнял холодный полиэтилен, поглаживая едва скрипящее волокно. Слезы капали на синтетическую ткань, оставляя мерцающие сероватым светом полосы. Опомнившись, я отстранился, и стал стаскивать эту безжизненную обложку. Я радовался, как ребенок, наблюдая, как сантиметр за сантиметром открывается ее изумительное тело. Все мое сознание ликовало, когда я взглянул на ее безупречное, восхитительное лицо. Я целовал ее шелковые волосы, гладил непередаваемо ласковую кожу, содрогался от всего великолепия и грации ее фигуры, тонул в бездонных кристаллах ее глаз. Время летело незаметно, стрелки часов безостановочно двигались по четко выверенной окружности, а я никак не мог пресытиться своим счастьем, упиваясь его силой. Но настал момент, и я вспомнил. Веко предательски дрогнуло, пальцы затряслись мелкой дрожью. Я вспомнил, что Они говорили. Вспомнил, что этого недостаточно. Все те лица, губы, языки непрерывной чередой проносились перед мысленным взором. «Действуй!» - сказал я себе. Действуй, если не хочешь потерять то, что только что прибрел. Отринув колебания, я полез в чехол, притороченный к моему ремню. Крепко стиснув руками искомый предмет, я потащил его наружу. Сталь приятно холодила руку. Сталь? Опять… Всюду… Бросив печальный, но полный светлых надежд, взгляд на прекрасный лик стоящей передо мной девушки, я с силой полоснул лезвием по своим губам. Алая кровь окропила металлический пол и бледноватую кожу, брызнула на одежду. Ослепительная боль пронзила мою сущность. Но я сдержался, не потерял сознание. Как хорошо, что они дали мне те маленькие таблетки. Они сделали меня выносливее перед грядущим испытанием. Второй раз я поднял руку, и лезвие вонзилось в мягкую плоть левой щеки. Превозмогая дикую боль, я вел острие вправо, сквозь располосованные губы, ко второй щеке и дальше, до кости. Движение лезвия было похоже на работу ледокола, идущего сквозь полярные воды. Плоть с мягким шуршаньем расходилась надвое, орошая теплой, волнующей кровью все вокруг. Немеющими руками я отбросил скальпель в сторону. Он со звоном ударился об пол, и прокатился вплотную к молчаливой стене. Непослушными руками я обнял свою возлюбленную за плечи и прикоснулся зияющей раной на своем лице к ее бледным губам. Они говорили, это ее воскресит. Они говорили, после этого мы всегда будем вместе. Они были так добры ко мне. Они помогли мне. Они подарили мне жизнь. Кровь стекала с краев чудовищно искореженной плоти на ее мраморное  тело. Она бежала струйками вдоль ее шеи, вдоль груди, ниже, по нежной коже лобка, по бедру, голени, ступне и скапливалась лужицей возле ее неподвижных ног. Я терпеливо ждал, боясь пошевелиться. Почему-то мне стало необычайно холодно. Почему-то мое тело начало мне отказывать. И тут я вспомнил… «Как же я мог забыть!» Преодолевая головокружение, шатающейся походкой я пошел за лезвием, которое спокойно приютилось поодаль. Наклонившись и едва не упав, я вновь зажал его в трясущихся руках. Голова начинала болеть все сильнее, я с трудом чувствовал ноги. Запах химикатов, как некстати, еще увереннее потек внутрь моих легких. Воздуха критически не хватало, а пот заливал глаза и смешивался с кровью, щипал рваные края моей раны. Едва не теряя сознания, я подошел к моей возлюбленной. Слезы вновь потекли из глазниц. Я не мог видеть ее такой недвижимой. Скорее!.. Скорее!.. Не выдержав усталости, боли и наплывающего забытья, я пал возле ее безукоризненно стройных ног. Но я должен, я могу завершить начатое. С рвущимся из глубин моей души криком, полным желания, отчаяния, счастья и дикой боли, я вонзил запятнанный кровью, моей кровью, скальпель в свою левую грудь. Те несколько мгновений, что он проходил вглубь моего тела, в моем мозгу пролетали мысли, полные радостного ожидания. Я сделал все, как они мне говорили. Я сделал все, что нужно было сделать. Скоро, очень скоро, мы будем вместе. Нам никто не помешает и никто не заступит нам дорогу. Я представлял, как я вместе с ней встречаю рассветы, под мелодичное пение птиц и завораживающий шум океана. Как мы вдвоем пробираемся по горным тропам, созерцая небо, загороженное возносящимися ввысь соснами, и слушая веселое журчание горного ручья, несущего свои воды в низину. Как мы бродим по летнему лугу, наслаждаясь пряными ароматами прекрасных цветов, и купаемся в изумрудных зарослях трав. Как, обнявшись, мы будем идти по шаркающей багряной листве, сквозь молочную пелену туманов, наблюдая за сияющей над горизонтом луной. Я думал, как буду засыпать, прижимая ее к себе, и просыпаться, чувствуя ее объятья. Всю мою сущность заполнило вызванное этими образами счастье. Оно разлилось по всему моему телу, сметая боль, уныние, грусть и отчаяние. Один краткий миг…

   Тьма. Холодная тьма выстроенной сталью комнаты. Пустота, стерильная пустота помещения. Невыразительный, колеблющийся свет, льющийся с потолка. Свет, очерчивающий в этой омерзительной тьме холодное изваяние прекрасной девушки, и скрюченное тело юноши, упавшее возле нее. Его окоченевшие, скованные смертью руки сжимали торчащую из груди рукоятку. Глаза блестели восторгом, который извратило зловоние равнодушной и неотвратимой смерти. Кровь продолжала сочиться из ран, устрашающих своей дикостью. Багряные разводы мелькали вокруг. Рубиновое зеркало разлилось подле, отражая серый металлический потолок. Запах химических веществ смешивался с приторным ароматом крови. Парадоксальность и исполненная горечью законченность открывшейся картины изумляли.

  А сквозь ставший вдруг прозрачным потолок виднелись неясные образы. С каждым биением сердца они становились яснее. Улыбающиеся, смеющиеся гнусные лица. Истекающие тлетворным ядом языки. Лживые искривленные губы и отвратительные ухмылки. Раскинутые в притворных приветствиях руки. Окаменевшие наигранной дружелюбностью слова. Пустые и высохшие глаза, не несущие отпечатков разумных мыслей. Стерильность чувств и лживость эмоций. В ледяной поверхности потолка проносились снимки нашей с вами реальности. Кадры, предшествующие разразившейся трагедии. Моменты, сопровождающие нас всю нашу жизнь. Малая их часть, но такая безумная и чудовищная одновременно. И не охватить всю парадоксальность грандиозной мозаики  мироустройства, не различить рвущую разум окоченевшую картину действительности. 

Глава 7.

"Борьба идеалов и посредственности внутри человеческого сознания делают его очень уязвимым для внешних возмущений. Не способный здраво воспринимать реальность, зависший в своей поразительной статике между зеркалами, индивид пытается любоваться отражениями, но они никогда не представляют собой четкой картинки, расплываясь перед глазами. Но человеческий разум очень гибок, очень аморфен, и вместо того, чтобы претерпевать временные неудобства, с дальнейшей надеждой на эволюцию, он подстраивает видимость под себя, под свою механику действий, используя для этого различные методы. Разве есть что-то проще, когда ты голоден, всего лишь сказать самому себе, что ты сыт? Действительно, физиологически мы движемся несколько по иным кривым, но говоря о собственном подсознании, приведенный пример выглядит убедительно. Неосознанность некоторых совершаемых нами действий и продуцируемых внутри нас процессов обусловлена одним простым фактом. Мы – вершина айсберга, монитор компьютера. Мы – проводники, которые даже не пытаются понять, откуда идет ток. Наше подсознание делает все за нас. Эта шокирующая правда иногда открывается некоторым элементам социума, и они в панике пытаются скрыться от нее. Людишки начинают истерично звать своего единственного Господина и спасителя, свое подсознание, способное помочь им скрыться в своих теплых непроницаемых водах, где не виден действительный мир и в которых можно самозабвенно предаться своим фантазиям и самоутверждением своей значимости и неповторимости. Как это ловко, как это находчиво, поступать подобным образом! Для пущей помпезности нужно придумать еще несколько словечек. Ах, да, как вам цели и ценности? А может быть упомянуть и про стимулы? Ну-ну, куда уж без них. Ведь все это в совокупности представляет собой неплохую квинтэссенцию. Достаточно лишь набрать чуть-чуть в шприц, ввести иглу в вену и мир станет именно таким, какой видится человечкам в их грезах. И еще линзы. Необходимо вставить в пустые глазницы разума парочку таких штучек, и мы получим мировоззрение. Не правда ли, красиво звучит? Все, теперь можно и жить. Жить – хороший термин, многогранный. Плевать, что он такой же абстрактный, как и сама жизнь, как и сам человек. В путь, в добрый путь, друзья! Теперь нам не страшны шокирующие ландшафты бытия. Теперь мы не падем под тяжестью свинцового неба. Что ж, позвольте проститься с вами, я еще не полностью подготовился."

 

 И он ушел по коридорам, придерживая рукой выпадающие мозги, с силой сжимая синие губы - кровь норовила выплеснуться изо рта, и подняв голову вверх, чтобы видеть лишь иллюзорные светила - лампы на потрескавшемся и буром потолке.

 

"Наконец-то, дверь!" - произнес он, дотрагиваясь до дубовой крышки гроба. И ступил внутрь.

 

Так на свет явилось еще одно отродье, зовущееся гордо – Человек. Мир испепелит его, а рассудок изменит ему. Так было раньше, есть ныне, и будет впредь. Всегда.

Глава 6.

Покачивающиеся кроны деревьев мерно шелестели своей пышной листвой. Небо переливалось лазурными красками. Вся земля была покрыта сочной травой. Семена одуванчиков задорно носились вокруг, движимые ласковым теплым ветром. Было слышно пение птиц и шорох бегущих зверьков. Где-то неподалеку звонко журчал ручей. Мир дышал жизнью. И никто не обращал внимания на гниющий труп человека, лежащий под одной из осин. Над ним жужжали мухи, а муравьи и черви поглощали его скисшее мясо. Кровь давно впитала в себя коричневатая почва.

 

А я сидел рядом и пел ему песни, красивые песни, о счастье и радости. Быть может, он слышит? Быть может ему станет приятнее, когда он не один? Иногда я прерывался и говорил ему шепотом задорные шутки. Они были очень находчивыми. Меня удивляло, что он не смеялся. Я делал это за него. Мило, не правда ли? Вот уже вечереет. Туман спускается на летний лесок. Зябко. Я достал из-за пазухи бутыль со спиртом и отпил. Другое дело. Разве что, почему бы не предложить и моему другу? Наверное, холодно лежать вот так на земле целый день. Он отказался. Почему то мне кажется, что он молчун. А жаль. Я спел еще один куплет любовной баллады.

 

Мрак окутал окрестности. Труп все так же бездвижно лежал. Кузнечики в унисон с человеком пели свои отстраненные песни. Филин ухал в ветвях. Роса окропила все вокруг. Человек живой пожал руку человеку мертвому и ушел. Видимо, замерз.

 

Больше он не возвращался.

 

Видимо, природе противна ненужная плоть, а обществу не интересны непохожие на шаблон индивиды. Через неделю остались одни только кости, и хоть ночи стали длиннее, какой-то путник постарался зарыть их как можно глубже во влажный грунт

Глава 4.

Она хотела летать. Она с самого детства была одолеваема этой крошечной мечтой. Прошлые года она проживала в какой-то квартире, какого-то небольшого города, в какой-то безразличной стране. С малых лет, она вязала себе из шерсти крохотные крылышки, она думала, что если оденет их, то сможет исполнить свое безобидное желание. Но когда она закончила их и решила испробовать,  прыгнув с крыши подъезда, то сильно переломала себе кости на ногах. На время ее мечта отошла на задний план, но как только она выздоровела, то ее простительная мания с новой силой возобновилась. На этот раз она стала делать себе крылья из целлофановых пакетов, соединяя один с другим. Она часто видела, стоя у свалок, как эти пакетики весело кружились в пропахшем гнилью воздухе, и не сомневалась, что и сама вознесется ввысь. Она прилагала для достижения своей цели все силы. И скоро новые крылья были готовы. Они не столь красивы, как предыдущие, но зато они более действенны – успокаивала она себя. И вот, забравшись вновь на бетонный карниз подъезда, она прыгнула ввысь… И стремительно понеслась на влажный асфальт. На этот раз она повредила себе череп и сломала ключицу, вывихнув ногу. Слезы текли из ее глаз, когда она лежала на холодном покрытии. Слезы горечи, разочарования, обиды. Серое, тусклое небо монотонно взирало на нее издалека, редкие листья плавно ниспадали к ее поврежденному телу, а уходящие ввысь коробки многоэтажных зданий равнодушно стояли на месте, отказываясь подавать девочке руку. На долгое время после этого она забыла про свою навязчивую идею, попыталась выкинуть ее из головы.

 

Но теперь она стала уже не девочкой, а вполне сознательной девушкой, которая уже вступила в период зрелости. Она была достаточно красива, достаточно умна, достаточно образованна. Ее кожа имела здоровый нежный цвет, ее тело было довольно соблазнительным, груди упругими, соски изящными, бедра стройными, и все в ней дышало молодостью, ее, средней длины темные волосы прекрасно сочетались с весьма милыми чертами лица. Но при всем при этом, ее плоть состояла из клеток, тело кишело микробами, в кишках копились отработанные массы, одежда несла слой пыли и грязи. Она была человеком, и какой бы удивительной ее сущность ни являлась, девушка все-таки оставалась homo sapiens. Она остро это понимала, она хотела найти выход, она билась в сетях, но никто не собирался подавать ей ножик. И вот, в поисках пути она решила заглянуть наверх. Она вспомнила свою былую мечту и вновь задала себе цель реализовать некогда задуманное. Теперь девушка строила свои крылья, и процесс длился очень долго. Она применяла свои знания в различных науках, чтобы задать творению своему необходимые свойства и качества. Сложные расчетные формулы текли по бумаге, одна заготовка сменяла другую, пахло кислым железом и пластмассой. И вот, через долгие месяцы ее устройства было готово. Оно было составлено из одной рамы, с прикрепленными к ней крыльями, управляющими механизмами, специальным роликовым устройством креплений. А самое интересное, что девушка огромными иглами пришила это устройство к своему телу, залила клеем пустоты, намертво скрепив со своей плотью. Окружающие ее, снующие взад и вперед люди, помогали ей в этом, кто-то делал один стежок, кто-то – два, но равнодушные отсутствовали.

 

И вот, во время, когда день уже готовился уступить место ночи, и когда солнечный диск вплотную подошел к горизонту, девушка поднялась на последний этаж своего дома, на крышу. Вместе с ней был ее молодой человек, ее милый друг. Она понимала, что он не может и не должен лететь с ней, и именно поэтому она хотела провести с ним последние минуты человеческой жизни, с тем, кто был, как ей казалось, самым дорогим и прекрасным существом. Они долго стояли, обнявшись, и смотрели на бьющийся в агонии, исходящий кровавыми, алыми потоками, закат. Город злобно гудел, люди шаркали по тротуарам, пары бензина и других химических соединений поднимались ввысь, коммуникации обвивались вокруг бетонных массивов, а стекла, окропленные кровью раненого дня, парадоксально поблескивали.

Она прижалась своими пульсирующими губами к замершим губам своего возлюбленного, минуту посмотрела на него своим долгим печальным взглядом и прыгнула вниз. На этот раз она не разбилась. Она полетела, полетела вперед, вдогонку за убегающим светилом, и ее волосы переливались изумительными красками, и счастье разгоралось в ее груди.

 

Молодой человек провожал ее, наблюдая, как она удаляется, грандиозно плывя в потоках отравленного воздуха. Он знал, что она не вернется. Он тоже хотел с ней. Его сердце томительно сжалось, и он прыгнул вслед за своей единственной радостью, за своим единственным избавлением. Пролетев всего несколько секунд, он насмерть разбился об мостовую, забрызгав своей кровью и мозгами пожухлую траву и серый асфальт. Он умер, и мир забыл об этом юноше, навсегда стерев память о нем.

 

Но она, она не падала, она летела все дальше и дальше. Она не думала ни о чем, она дышала, она питалась, она спала своей мечтой. Мечтой, которая сбылась. Она увидела многое, чего не видела раньше. Прекрасные и поражающие сознание картины, образы представали перед ней. Вот она увидела далеко внизу океан и захотела на время спуститься к берегу, чтобы полюбоваться его величественной, уходящей вдаль гладью, и послушать шум прибоя. Но, как она ни старалась, ей не удавалось понизить высоту, и лишь томительный ветер свистел в ушах, окатывая все лицо холодом и леденя душу. Она осознала, что научившись летать, она уже не сможет бродить там, среди людей. Что небо зовет ее, не отпускает, а земля не хочет принимать обратно. Ее озарило понимание. И она вновь зарыдала, так же, как и много лет назад. Но тогда она проливала слезы от негодования, теперь же она скорбела от прозрения. Не способная выдержать глубокой муки, она начала срывать свои крылья, вместе с кожей, одеждой, плотью. Дергаясь от боли, она не останавливалась, и вот уже одно крыло вылетело из крепления, вот уже шарнир погнулся и отскочил, и сама рама, покрытая слоями плоти и обагренная кровью, отделилась от тела. Девушка, стоная от боли, как глубоко подсознательной, так и физической, замерла на секунду в воздухе и низвергнулась вниз, в пучины темных океанских вод. Они поглотили ее с поразительным равнодушием и сомкнулись вновь. Солнце зашло за горизонт, свет перестал колебаться и затух, над миром воцарилась долгая холодная ночь, ночь без звезд и луны. И липкий туман спускался на закопченные, потекшие улицы городов, и влажный ветер нес отравленные облака…